“Философия антропологии”. Ф.И. Гиренок.

Автор: Консультант по философии | 25 Апр 2009

Философия антропологии
1. Два взгляда
На мир можно смотреть двояким образом: извне или изнутри. Извне — значит со стороны, издалека, как если бы мы были посторонними. Эту посторонность нам обеспечивает сознание, существование которого создает дистанцию, промежуток между миром и человеком. Само сознание и есть этот промежуток.
Внешний взгляд — это взгляд со стороны сознания, со стороны того, что знает сущность. Извне видна всеобщность, необходимость, повторяемость. Внешний взгляд устанавливает в мире порядок, единообразие. Он диктует миру свои правила, подчиняет своим законам, держится за ясность, верит в истину, полагается на бытие и прогресс.
Взгляд изнутри относится к внешнему взгляду как к чему-то субъективному, условному, к тому, что учредил разум и затем насильно навязал миру. Взгляд изнутри разрушает дистанцию между миром и человеком, сталкивая человека в бесструктурный поток бытия. В этом потоке мир не скован логосом, не упорядочен законами, не расчислен понятиями. В нем нет устойчивости, в нем не за что ухватиться. Внутри этого взгляда мир перестает быть объектом, а человек субъектом. Здесь ничто не существует, здесь все становится без всякой надежды когда-либо чем-то стать. Здесь ничто не имеет цели в самом себе и, следовательно, пресекаются претензии бытия быть бытием. Все ускользает, оказываясь промежутком какого-то глобального промежутка.
Классическое сознание ориентировалось на бытие, на предметы, а ему вместо предметов, вместо атомов бытия изменившийся мир предлагает промежутки, то что между, нечто неустойчивое, а не то, что вечно, неделимо, предельно. Предметность, равно как и предельность оснований растворяются в процессуальности, ухватываемой взглядом изнутри. От предметности остаются следы, разломы и разрывы. Изнутри видны не сущности, а сплошные различия и уникальности, т. е. все то, что в стабильном мире внешний взгляд относил к уродствам и аномалиям. В сущности все выглядит одинаково. В ней все кошки серы. В различии все случайно и индивидно. В нем нет никакой монотонности.
Современная философия открывает горизонт постинтеллектуальности, совпадающей с дословным, дорефлексивным миром становления. Совпадение постинтеллектуализма и дословности составляет смысл поисков археовангарда современной философии, требующего нового прочтения смыслов языка, сознания, эмоции, знаков, т. е. требуя новой несубъектной конфигурации человека.
Ницшенаучил нас отличать полных людей от пустых. Для этого он придумал метод философствования с молоточком. Этот метод практиковал Мамардашвили. Суть его в следующем. Когда то было множество истуканов, золотых идолов. Одни из них были полными, другие – пустыми. Чтобы отличить один идол от другого по нему нужно было постучать молоточком.
Ницшепредложил философствовать с молоточком. Вот тебе встретился человек и тебе нужно узнать, какой он, полный или пустой. А у тебя лишь молоточек, то есть философия. Ты берешь его и стучишь: тук-тук. Простукивая людей своей философией, Ницшепонял, что абсолютное большинство людей пусты.
Что же это такое – пустота? Обычно полными полагаются люди социально адаптированные, успешные, а пустыми – люди никчемные, лишние, к реальности не приспособленные. Во всяком случае, в каждом человеке есть что-то от природы, от папы с мамой, а еще есть что-то от среды, от социума, в котором тебе приходится жить. Но еще в тебе есть что-то от тебя и ни от кого больше. То, что ты сам вложил в себя, иногда называют стержнем, принципом или тяжестью, свинцом. И ты живешь с этим свинцом как Ванька-встанька. Тебя бьют, а ты не падаешь. Вновь поднимаешься. И тогда получается, что если в тебе есть эта тяжесть, если ты сам вложил в себя принцип, поработал над собой, то ты полный. А если забыл это сделать, то ты пустой. В тебе есть только социо-культурная пленка. Но она легко протыкается и человек, как шар, легко сдувается.
Вышеизложенный взгляд, конечно, убедителен. Но в нем смущает преувеличенная роль принципа и непонятный статус сознания, бог весть знает откуда взявшегося. Вообще-то принципиальные люди ужасны, как киборги. В них много механического и холодного. А за осознанием принципа всегда стоит другой, что не очень приятно.
Другой взгляд на человека ищет в нем позитивность, полезность. Внутри этого взгляда человек понимается как мешок с овсом, то есть с заранее данными свойствами. Эти свойства проявляются. Их, как способности, нужно умело выявлять и использовать по назначению. И тогда полными могут считаться люди со свойствами и неполными – люди без свойств, то есть больные. В рамках этого взгляда на человека можно воздействовать как на организм, с заменой частей новыми элементами.
Еще один взгляд на человека полагает в нем что-то изначально незавершенное, недоделанное. Человек интерпретируется здесь как существо с ускользающей сущностью. Человек, от которого сбежала сущность, может быть назван пустым, а вот человек, которого завершил, доделал другой, может быть назван полным. Этот взгляд чрезвычайно популярен у философов. Но смущает его чрезмерная привязанность к фигуре Другого, к внешнему причинению, что делает проблематичным существование самости.
Есть какая-то прелесть в ином видении человека, которым вообще не принимается во внимание существование свойств человека, равно как и его убегающая сущность. Здесь человек понимается как сплетение символов, следов, рубцов и шрамов. Если ты выжил в мире, если ты принял его, а он принял тебя, то ты полный человек. Правда ты будешь весь, как римский легионер, в рубцах и шрамах. Но это не страшно, это не свойство твоей натуры, а следы, оставленные на тебе сцеплением социальных сил. И ты не виноват, если ты жесток. Нет твоей вины в том, что ты подл и любишь брать взятки, потому что эта твоя подлость становится условием твоего существования в мире. Если же ты отказываешься принять мир, то ты пустой человек, ты не от мира сего.
Вот эти-то пустые люди и являются, на мой взгляд, полными, ибо они освобождают свое существование от необходимости отсылать к другому существованию. Они аутисты. Долгое время считалось, что произвольное действие себя на самого себя не очень важно, что без него можно прожить. Достаточно быть реалистом, а также совпадать с самим собой. Но оказалось, что пустой человек – это и есть реалист, человек с идентификацией. Вот он-то и может воздействовать только на другого и не может воздействовать только на себя. Вернее, он может воздействовать на себя как на то, что поименовано другим. А значит, не может отличить себя от той роли, которую он выполняет в социуме. Хотя человек – аутист, но социуму нужны реалисты, люди без сознания, но с рефлексом.
Чтобы воздействовать на себя с собой нужно не совпадать. Несовпадение с собой разъедает, как кислота, всякую определенность и устойчивость. Оно расплавляет вещественное, оформленное, превращая «я» в симулякр одиночества, язык – в антиязык, слово – в антислово. Немая речь аутиста говорит в каждом человеке, извергая, как вулкан, на поверхность непредсказуемые поступки, немотивированные действия.
Если человека посадить на цепь логики и социальных норм, то у него пропадет подземный исток его творчества. Если же этого не делать, то нарушится социальная коммуникация. Вот в этой раздвоенности и пребывает самость человека.
Итак, человек не имеет иной причины своего происхождения, иного начала, кроме самого себя.

2. Четыре концепта человека
Все по себе знают, что есть некая Самость и еще есть Другой. И нужно решить, как все это соотносится в твоей жизни. Если я решу, что Самость и Другой параллельно существуют, то это будет один дискурс. Мне он не нравится, ибо он предлагает тебе сидеть на двух стульях. А это неудобно. Если я решу, что Самость – это никакая не самость, а нечто производное от Другого, то это будет еще один дискурс со всеми его посылками и следствиями. Этот дискурс выбрали Выготский и Ильенков. Но мне он тоже не нравится. Потому, что в нем за тобой все время кто-то наблюдает и тебя опекает. Остается предположить, что Другой – это производная Самости. Это дискурс выбрали Пиаже и Бородай. Мне он нравится. Ибо в нем ты делаешь себя сам, а не Другой. А это, помимо прочего, значит, что воспитание ребенка не может быть моделью понимания того, как в мире образуется горизонт понимания человеческого.
Для того, чтобы нащупать поле смыслов этого горизонта надо отказаться от опекающей фигуры взрослого, от идеи Другого. Ведь Другой – это внешнее причинение, а я выбрал самопричинение. Но Другой – это не только другой, который тебя видит или который на тебя смотрит. Другой – это и язык. То есть речевые знаки. Следовательно, я должен, редуцируя Другого, вынести за скобки и язык со всеми его знаками, оставив в стороне понятия и приблизиться к чистому, то есть архаическому полю смыслов человеческого в человеке. Но и этого мало. Поскольку мир врос в человека и кажется, что «человек в мире» это неопровержимая философская очевидность, постольку надо избавиться и от этой очевидности. Человек и мир не прорастают друг в друга. Если бы это было так, то были бы невозможны многие проблемы, например экологические. Человек обволакивает мир и душит его в своих искусственных объятиях. Я думаю, что формула «человек в мире» – забавное заблуждение европейской философии и это заблуждение существует только потому, что его создатели обладали невероятным талантом философской суггестии. Признать, что человек немыслим без мира – это то же самое, что признать связь между мыслью и волосами, которые иногда растут на голове у человека вверх, а иногда внутрь черепной коробки. Поэтому в них запутывается наш мозг и наши мысли. А философы как будто бы нужны для того, чтобы их распутывать. Так вот мир не имеет к человеку никакого отношения. Человек существует вопреки реальности.
Приближаясь к первосмыслу человеческого нужно подвергнуть редукции реальность, расплавить предметность мира, натуральность его референтов. Что же тогда остается? Ничего и одновременно все. А именно: Самость без Я, сознание без знания, аутизм беспредметной мысли, симулякры, воображаемое, антиязык. Все это фрагменты самоорганизующегося бульона, в котором эмоции являются аттрактором. Иными словами, за Самость архаическому человеку нужно было заплатить аутизмом. Конечно, мы можем отказаться от поисков первообраза и согласиться с внешним причинением, но за это нам нужно будет заплатить идеей приспособления к реальности. И в этом смысле согласиться с тем, что человек – это одна из форм биологической целесообразности. Я выбираю искушение дискурсивного отказа от дискурса, перехода от понятий к симулякрам, сохраняющим смысл и образы зыбкой Самости человека.
Классическое мышление стремилось найти противоречия и разрешить их, поддерживая устойчивость, стабильность системы, в которой изменения идут медленно. Но на границах целого, на его пределах изменения идут быстро. Во время перехода от одной устойчивости к другой нет стабильности, порядка. Здесь действуют парадоксы и противоречия. Чтобы помыслить этот переход, нужно отказаться от понятий с их референциями и репрезентациями, нужно перестать опираться на бинарные структуры и смыслы, так как эти структуры хороши при описании того, что находится вдали от границ, на которых то, что есть перестает быть тем, что оно есть и начинает быть тем, что оно не есть. В переходах, на краях нужно мыслить не линейно, а парадоксально. На краях системы нет места оппозиции истины и лжи, внешнего и внутреннего. На них есть смести бытия и небытия, есть хаос, в котором случаются чудесные превращения. Для того чтобы мыслить нужны понятия. А их нет. Значит края, границы мысли являются инстанцией, заполняемой не понятиями, а чем-то другим. Делез думал, что она заполняется смыслами, тем, что не имеет референта. Возможно, это и так. Но я думаю, что лучше говорить об «уже-сознании», об актуализации произвольного действия самости и, следовательно, о симулякрах. Хотя все это и не противоречит Делезу, а указывает на то, что смыслы живут на границе, а бессмыслица живет вдали от пределов в виде чистой событийности.
Существует два типа действий. Один из них приспосабливает человека к среде. Другой – конституирует в человеке человеческое. В первом случае действия носят полезный, целесообразный характер. Во втором случае действия никакой пользы не приносят, к среде не приспосабливают, с целью не соотносят. Ими создается новая реальность: внутренний мир человека.
Изначальные человеческие действия связаны не с приспособлением к среде, а с выражением внутренних состояний, с вулканическим выбросом человеческой самости. Первичными являются не практические действия, а символические. В символическом действии отношение к реальности свободно от мотивов внешней полезности. Между реальным и воображаемым, внешним и внутренним складываются отношения по типу « призыв – отзыв»(А.Мейер). Реальность призывает, самость отзывается, воспроизводя в себе действие тех сигналов, которые реальность обращает к человеку. Например, когда сотрясается земля, караибы видят в этом приглашение, зов, обращенный землей к человеку, и отвечают на него телодвижениями, пляской, вводящей их в общее смысловое поле, в один с землей образ. Уподобление сотрясающейся земле позволяет проникнуть внутрь самой реальности. Через подобие в себе человеку дается знание изнутри. Это знание онтологически предшествует практическому, внешнему знанию.Внутреннее знание выразимо не в знаках, а в символах. Например, чтобы дождь оросил землю, нужно ее окропить водой, т.е. направить небу призыв, на который последует отзыв. Залогом этого является уподобление человека космосу.
Итак, бесполезность предшествует полезности, знание изнутри предваряет знание извне, символы появляются прежде знаков, а понимание обладает большей фундаментальностью, чем знание.
3. Кризис психологии
Современные психологи обсуждают вопрос о том, как поссорились Лев Семенович и Алексей Николаевич1. И почему Леонтьев в 1932 году уехал в Харьков. Ответ кажется очевидным. Столкнулись два принципа: культурно-исторический и деятельностный. В письме к Выготскому Леонтьев писал: «мы переживаем кризис». Суть кризиса в монастырском режиме мысли, в идейном отшельничестве. Для Выготского ключевую роль в психологии играл знак. Для Леонтьева – предмет. У одного – знаковое действие. У другого – предметное. В письме к Леонтьеву Выготский написал: у нас «неудача, вытекающая из наших заблуждений»2. «Наши заблуждения» – это что? Движение от знака к сознанию или от сознания к деятельности? В деятельности доминирует предмет. В речи доминирует знак. Что же задает горизонт человеческого в человеке: речь или деятельность, знак или предмет? Для Леонтьева и Гальперина суть дела в предмете. Предмет в уме подчиняется не законам ума, а законам предметов вне ума. Для Выготского суть дела в знаке, в том, что он подчиняется не законам предмета, а законам ума как означаемое. То есть в поле сознания знак действует не по законам предметности, а по законам речи, ума.
Если сознание заранее дано и непосредственно очевидно, то нельзя ставить вопрос о происхождении сознания. О том, откуда оно взялось. Ибо сознание предстает как последняя объяснительная инстанция. Но тогда возникает проблема чужого сознания. А также проблематизируется уверенность в существовании мира. Никто не знает, как доказать, что мир есть, если уже есть сознание.
Теория деятельности как будто снимает эту проблему. Ибо сознание и «я» полагаются как моменты универсума деятельности. Они возникают и существуют в деятельности по созданию внешнего объекта.
Современная психология заменила вертикаль двустороннего строения человеческого бытия горизонталью двухактного действия. Она придает решающее значение времени, а не бытию, не антиномичности всякого момента в жизни человека. Напряжение связей «внешнее-внутреннее» переводится в поверхность действия между «я» и «он».
Вот пример, слепоглухонемые дети, с которыми работали А.Мещеряков и Э. Ильенков3. Эти дети находились вне интеракции, вне слова. В мир слова их нужно было вводить насильно. Их туда вводят, а они не хотят входить, сопротивляются. Они, как звереныши, кусаются и царапаются. Им неведомы ни чувства, ни желания. Во всяком случае, они их не могут выразить. У этих детей вырабатываются навыки общения на основе условных рефлексов, с опорой на осязание и обоняние. Ведь боль, осязание, движение, вкус, интонация, зрение, априорные схемы пространственности появляются у людей раньше, чем они станут говорить. Человеку нужно было сначала заговорить, а уже потом он стал понимать речь речью. И это акт самонаучения, который нельзя заместить.
Суггесторберет ребенка за руку и силой заставляет его держать ложку в руке. Для чего? Для того, чтобы сломать рефлексы, размолоть инстинкт тела. Запретить автоматически реагировать на сигналы нервной системы. Подавление привычных действий слепоглухонемого – это практическая депривация, погружение его в тьму пещеры, отменяющее прежнюю моторику. В качестве слова в данном случае выступает тот, кто силой заставляет ребенка подносить ложку ко рту. Кто научает его двигаться по логике смысла ложки. После отмены моторики следует замена отмененного новыми предписаниями, прескрипциями. Первыми средствами общения слепоглухонемых детей являются жесты, которыми обозначаются и действия, и предметы.
Отмена первосигнальной моторики, то есть интердикция, составляет нижний предел человеческих коммуникаций. Суггестия является вторым шагом инфлюативной коммуникации. За ней идет обобщение, общение и сообщение.
В теории деятельности проявилась немецкая сущность русской философии. Недостаток этой теории в том, что она не может помыслить деятельность без деятеля. Деятельность всегда чья-то. Действует всегда кто-то. Но вот этот «кто» и не объясним в терминах деятельности. Он появляется внезапно, откуда-то со стороны, превращая деятельность в действие. Но тогда возникает вопрос: а в деятельности человек проявляет себя, свою суть, или созидает ее, приобретает себя? Далее. В теории деятельности жизнь мыслится как деятельность. А это значит, что человек неизбежно исчерпывается сделанным: что в нем нет места испытанному, тому, что не делается, а растет, вырастает. В теории деятельности чувства, эмоции понимаются как подготовительная ступень мысли, идеи. В ней то, что может быть сделано, вытесняет то, что может в человеке только вырасти.
Выготский, Леонтьев, Лурия и Бахтин настаивают на том, что в деятельности изобретается суть человека. В ней из первого плана создается второй, из внешнего – внутреннее. Но тогда возникает другой вопрос: никаким однородным преобразованием внешнего внутреннее не получить. Как же оно появляется? Откуда берется второй план, некое внутреннее? Ответ на этот вопрос темен и непонятен. В терминах теории деятельности внутреннее, видимо, следует понимать как внешнее, переведенное на уровень автоматизма действия, как рефлекторное, бессознательное действие. Проще всего внутреннее помыслить как обыкновенную складку внешнего, как его удвоение. Но тогда непонятно, зачем человеку сознание. Оно ему не нужно. Ему достаточно рефлекса. Но внутреннее можно понять и как следы Бога в человеке, как симптом существования воображаемого.
Самый оригинальный способ деятельностного объяснения внутреннего плана человека состоит в следующем. Коллектив всегда больше индивида. Для того, чтобы получить коллектив, нужно деятельность свести к коммуникации, то есть от действия с предметом перейти к обмену знаками. Индивид присваивает коллектив и распухает, как удав, проглотивший кролика. В индивиде появляется внутренний план, то есть «съеденный» коллектив. Иногда это акт «поедания» называют интериоризацией.