Уиллард ван Орман Куайн (1908-2002). Лекция, прочитанная Печенкиным А.А., которая должна была носить название “Эмпирический конструктивизм”

Автор: Консультант по философии | 05 Окт 2010

Речь не идет о непрозрачности самого предмета как такового, т.е. не о том, что предметы неразличимы, если неразличимы их свойства. Не этот вопрос нуждается в обсуждении. Вопрос, подлежащий обсуждению, гораздо лучше выражен в загадке, видит ли кто-нибудь мир вверх ногами, или видит ли кто-нибудь мир окрашенным в иные цвета, дополнительно к нашему цветовому восприятию; ибо предметы могут непостижимым образом изменяться, тогда как все их свойства останутся при них. В конце концов кролик отличается от части кролика и от кролика, находящегося в поле зрения в данное время, не как голый предмет, а в отношении своих свойств; и формулы отличаются от номеров в отношении их свойств. Наша рефлексия заставляет нас понять, что к загадке, о которой мы говорили, следует относиться со всей серьезностью и помнить, что мораль, извлекаемая из нее, имеет широкую область применимости. Повторю еще раз. Релятивистский тезис, к которому мы пришли, состоит в следующем: нет смысла говорить о том, что представляют собой объекты теории сами по себе, за пределами обсуждения вопроса о том, каким образом интерпретировать или переинтерпретировать одну теорию в другую. Предположим, мы работаем внутри некоторой теории и таким образом трактуем ее объекты. Мы делаем это, используя переменные данной теории, значениями которых являются эти объекты, хотя и не существует того подлинного смысла, в котором этот универсум может быть специфицирован. В языке теории существуют предикаты, посредством которых одна часть этого универсума отличается от другой, и эти предикаты отличаются один от другого чисто по тем ролям, которые они играют в законах теории. Внутри такой предпосылочной теории мы можем показать, как некоторая субординированная теория, чей универсум является какой-то частью предпосылочного универсума, может путем переинтерпретации быть сведена к другой субординированной теории, универсум которой будет меньшим по сравнению с первой частью. Такой разговор о субординированных теориях и их онтологиях осмыслен, но лишь относительно предпосылочной теории с ее собственной примитивно выбранной и в конечном счете непрозрачной онтологией.
Итак, разговор о теориях поднимает проблему формулирования. Теория представляет собой множество полностью интерпретированных предложений (точнее, оно является дедуктивно замкнутым множеством: включает все свои собственные логические следствия, поскольку они выражены в тех же самых обозначениях). Но если предложения теории полностью интерпретированы, то, в частности, области значений их переменных установлены. Почему же тогда бессмысленно говорить, каковы объекты теории?
Мой ответ состоит в том, что мы не можем иначе, чем в относительном смысле, требовать, чтобы теория была полностью интерпретирована. Если вообще рассматривать нечто как теорию. Специфицируя теорию, мы должны полностью своими собственными словами охарактеризовать, какие предложения должны включаться в теорию, какие предметы должны служить в качестве значений переменных и какие предметы следует брать в качестве удовлетворяющих предикатным буквам; таким образом, мы действительно полностью интерпретируем теорию относителъно наших собственных слов и относительно нашей всеохватывающей домашней (home) теории, лежащей за ними. Но эта интерпретация фиксирует объекты описываемой теории только относительно объектов домашней теории; и последние могут в свою очередь рассматриваться на предмет их интерпретации.
Возникает искушение заключить, что просто бессмысленно пытаться высказываться обо всем в нашем универсуме. Ведь такая универсальная предикация получает смысл, только когда она оснащена предпосылочным языком более широкого универсума, где эта предикация более не универсальна. В принципе это известная доктрина, доктрина о том, что отсутствует собственный (proper) предикат, истинный на всех предметах. Мы все слышали о том, что предикат осмыслен только при сопоставлении с тем, что он исключает, и, следовательно, бытие истинным на всех предметах сделало бы предикат бессмысленным. Но, конечно же, эта доктрина ложная. Ясно, например, что самотождественность не может отвергаться как бессмысленная. По этой причине любое утверждение о факте, как бы брутально осмысленным оно ни было, может быть искусственно переведено в форму, в которой оно высказывается о всех предметах. Например, просто сказать о Джоунзе, что он поет, значит сказать обо всем, что отлично от Джоунза и от песнопения. Лучше мы поостережемся отрекаться от универсальной предикации, чтобы не попасть в сети, заставляющие отрекаться от всего, высказываемого обо всем.
Карнап принял промежуточную линию в своей доктрине универсальных слов (Allworter), изложенной в “Логическом синтаксисе языка”. Он действительно трактовал предицирование универсальных слов как “квазисинтаксическое”, как предикацию только по обычаю и без эмпирического содержания. Но универсальные слова для него – не просто любые универсально истинные предикаты, вроде “другое, чем Джоунз и песнопение”. Они суть специальная порода универсально истинных предикатов, таких, которые универсально истинны в силу абсолютных (явных) значений их слов, но не благодаря природе. В его последующих работах доктрина универсальных слов приняла форму различия между “внутренними” вопросами, в которых теория овладевает фактами о мире, и “внешними” вопросами, в которых люди постигают относительное достоинство теорий10.
Могли бы эти различения Карнапа пролить свет на онтологическую относительность? Коль скоро мы обнаружили, что не существует абсолютного смысла в высказываниях о содержании теории, будет ли осмысленной для нас нефактуальность того, что Карнап назвал “внешними вопросами”? А коль скоро мы обнаружили, что высказывания о содержании теории имеют смысл лишь относительно некоторой предпосылочной теории, будет ли тогда осмысленной фактуальность внутренних вопросов предпосылочной теории? На мой взгляд, прояснение этих вопросов безнадежно. Карнаповские универсальные слова – это не универсально истинные предикаты, но, как я сказал, это особая порода; но что отличает ее как особую породу, не ясно. Я различил их, сказав, что они универсально истинны исключительно в силу значений, а не природы; но это различие весьма сомнительно. А говорить о “внутренних” и “внешних” вопросах – тоже не выход.
Какие-либо различия между типами универсальных предикатов – нефактуальными и фактуальными, внешними и внутренними – не проясняют онтологическую относительность. И это не вопрос универсальной предикации. Если вопросы, касающиеся онтологии теории, абсолютно бессмысленны и становятся осмысленными только относительно некоторой предпосылочной теории, то это, вообще говоря, не в силу того, что предпосылочная теория имеет более широкий универсум. Предположить, что это так, очень соблазнительно, но, как я сказал несколько выше, это не верно.
То, что делает онтологические вопросы бессмысленными, если они рассматриваются абсолютно (а не относительно),- это не их универсальность, а их свойство быть логическим кругом. Вопрос в форме “Что есть F?” (”What is an F?”) может получить ответ только обращением к следующему термину “F есть G” (”An F is a G?”). Ответ имеет только относительный смысл: смысл, относительный к некритическому принятию G.
Мы можем изобразить словарь теории содержащим логические знаки, такие, как кванторы, знаки истинностных функций и тождества, а также дескриптивные или нелогические знаки, которые, как правило, являются сингулярными терминами, или именами, и общими терминами, или предикатами. Допустим, далее, что в предложениях, составляющих теорию, т.е. истинных в этой теории, мы абстрагируемся от значений нелогических терминов и от областей значения переменных. Мы останемся с логической формой теории или с тем, что я называю теоретической формой (theory-form). Теперь мы можем интерпретировать эту теоретическую форму заново, подбирая новый универсум, который будет пробегать ее квантифицированные переменные, приписывая объекты из этого универсума именам, выбирая подмножества этого универсума в качестве экстенсионалов одноместных предикатов, и т.д. Каждая такая интерпретация теоретической формы называется ее моделью, если эта форма истинна при этой интерпретации. Какая из этих моделей подразумевается в данной реальной теории, не может, разумеется, быть угадано по ее теоретической форме. Предполагаемые референции имен и предикатов должны узнаваться скорее путем остенсии или, может быть, путем переформулировки в каком-либо прежде знакомом нам словаре. Однако первый из двух названных способов оказывается неубедительным, поскольку даже если оставить в стороне неопределенность перевода, касающуюся тождества и других логических слов, существует проблема смещенной остенсии. Единственным нашим прибежищем тогда остается переформулировка в некотором ранее известном словаре. Но ведь это онтологическая относительность. Спрашивать о референции всех терминов нашей всеохватывающей теории бессмысленно просто из-за недостатка дальнейших терминов, относительно которых задают вопрос или отвечают на него.
Тем самым бессмысленно в пределах теории говорить, какая из различных возможных моделей нашей теоретической формы есть реальная или подразумеваемая модель. Однако даже здесь мы можем еще придать смысл наличию многих моделей. Ибо мы можем показать, что для каждой из моделей, какой бы неспецифицированной она ни была, должна существовать другая, которая будет ее перестановкой или, может быть, сужением.
Пусть, например, наша теория чисто нумерическая. Ее объектами являются только натуральные числа. В пределах этой теории бессмысленно говорить, какая из различных моделей теории чисел действенна. Но, далее оставаясь в пределах этой теории, мы можем заметить, что какими бы ни были 0, 1, 2, 3 и т.д., теория остается истинной, если 17 в этом ряду будет передвинуто на роль 0 и 18 передвинуто на роль 1 и т.д.
В самом деле, онтология дважды относительна. Определение универсума теории оказывается осмысленным лишь относительно некоторой предпосылочной теории и лишь относительно некоторого выбора способа перевода одной теории в другую. Обычно, конечно, предпосылочная теория есть просто содержательная теория, и в этом случае вопрос о способе перевода не возникает. Но ведь это лишь вырожденный случай перехода – случай, когда правило перевода является омофоническим.
ЦИТИРОВАННАЯ ЛИТЕРАТУРА:
Витгенштейн Л. Философские исследования (отрывок) / Пер. с нем. С.А. Крылова // Новое в зарубежной лингвистике. 1985. Вып. XVI. С. 79-154 (см. также Витгенштейн.Л. Философские работы. Часть 1. /Пер. с нем. М.С.Козловой //М., Гнозис,1994. С.75-320).
Dewey J. Experience and Nature. La Salle. III. Open Court, 1925.
Quine W.V.O. Word and Object. Cambridge (Mass.), 1960
Wilson N.L. Substances without Substrata // Review of Metaphysics. 1959. Vol XII, № 4.
Wittgenstein L. Philosophical Investigations. N.Y.: Macraillan, 1953.
КОММЕНТАРИИ
1 В. Куайн указывает на ту традицию в философской мысли, которая стоит за ним (см. Вводные замечания).
2 Речь идет о концепции соотношения языка и мира, изложенной в “Логико-философском трактате” Л. Витгенштейна. В нашей литературе эта концепция иногда именуется концепцией изоморфизма. “Совокупность предложений есть язык… Предложение – образ действительности… Предложение показывает логическую форму действительности” (Витгенштейн Л. Логико-философский трактат. М.: Изд-во иностр. лит., 1958. С. 44, 45, 51).
3 Парадигмальных – здесь достаточно простых и наглядных, чтобы служить характерными примерами.
4 Предикамента (predicamenta) – основная категория в отличие от производной (предикамбилии). Здесь: область действительности, выделенная по способу определения путем остенсии, т.е. указания пальцем.
5 Традиционно в семантике различают два уровня значения термина или имени: смысл и значение, концепт и денотат. Второй термин обозначает класс предметов, обозначаемых данным термином (именем), первый – ту информацию об этом классе, которую несет термин (имя). В зависимости от концепции семантики смысл этой пары меняется и вводится иная терминология. У Куайна значение – тот способ поведения, который отвечает данному имени, референция, экстенсионал – тот предмет, к которому относится это имя. Куайн подчеркивает здесь, что неопределенность радикального перевода означает не просто неопределенность значения, но и неопределенность референции, невыясняемость предмета, к которому относится имя.
6 Понятие геделевского номера вводится следующим образом “По чисто техническим соображениям нам будет удобнее рассматривать формализацию системы Z в форме, несколько отличной от описанной выше… Согласно новым правилам образования, имеется ровно 9 исходных символов
?, x, |, ~, ?????????????
Сопоставим этим символам, взятым, скажем, в перечисленном порядке, цифры от 1 до 9, а каждому выражению (конечной последовательности символов) сопоставим в качестве геделевского номера число, записываемое соответствующей последовательностью цифр. Такое сопоставление является, очевидно, взаимно однозначным” (Френкель А., Бар-Хиллел И. Основания теории множеств. С. 359).
7 Куайн здесь следует Ч Пирсу, который использует термин “token” для обозначения знаков в конкретном смысле (знаки, написанные, начертанные и т д.) и термин ”types” для знаков (см.: Тондл Л. Проблемы семантики. М.: Прогресс, 1975. С. 67. Примечание в сноске).
8 Протосинтаксисом Куайн называет простейшую синтаксическую систему, образующую остов любого синтаксиса (вспомним, что задать синтаксис значит задать алфавит (систему исходных символов) и правила образования формул из этих символов).
Куайн по сути дела доказывает следующую простенькую теорему: если в составе протосинтаксиса есть выражение х^у, то в нем возникает внутреннее противоречие. Действительно, пусть
х = {М, М, М,…},
у = {М, М, М,…”}.
Возможно, в тексте пара ММ никогда не встречается, а встречаются другие цепочки символов. Тогда х^у – пустое множество. Оно тождественно всякому другому пустому множеству. Таким пустым множеством может быть, например, z^y, где z = {К, К, К, … } и К ? М, если комбинация КM – тоже нигде не встречается. Но, по закону протосинтаксиса, если х^у= z^y, то х = z, следовательно, М = К, что противоречит выбору К.
9 Поясним содержание последних четырех абзацев. Только экстремистский номинализм, имеющий дело исключительно с единичными предметами и избегающий какой-либо ассоциации с общими сущностями, позволяет указать определенный универсум протосинтаксиса. Этим универсумом будут начертанные на бумаге знаки, причем каждый знак сугубо индивидуален (например, два у в только что прочитанном Вами слове сугубо – два разных значка, а два у в его закавыченном имени – еще два). Однако подход экстремистского номинализма ведет к бессмыслице (об этом говорит сформулированная в примечании 8 теорема). Приходится допускать, оставаясь номиналистом, минимальную общность. Но это уже ведет к двум (как минимум) универсумам протосинтаксиса. Один из этих универсумов состоит из последовательностей знаков, а другой – из знаков, пронумерованных гёделевскими номерами. Выбрав второй из них как более простой, мы, однако, не достигаем какой-либо однозначности. Дело здесь хотя бы в том, что само понятие натурального числа эксплицируется по-разному (см. Вводные замечания).
10 “Слово называется универсальным, – пишет Карнап, – если оно выражает свойство (или отношение), которое аналитически принадлежит всем объектам рода, причем два объекта приписываются одному и тому же роду, если их обозначения (destinations) принадлежат тому же синтаксическому роду” (Carnap R. The Logical Syntax of Language. 1937. P. 293). Позже в концепции языковых каркасов аналогичные функции стали выполнять онтологии, диктуемые аналитическими предложениями, составляющими эти каркасы.
* Quine W.V.O. Ontological Relativity //The Journal of Philosophy. 1968. Vol. LXV, № 7. P. 185-212. Перепечатано: Quine W.V.O Ontological Relativity and Other Essays. N.Y., 1969. Перевод с сокращениями выполнен по журнальной статье. Пропуски отмечены знаком <...>.
________________________________________
Источник сканирования: Современная философия науки: знание, рациональность, ценности в трудах мыслителей Запада: Учебная хрестоматия (составление, перевод, примечания и комментарии А.А.Печенкина). М.: Издательская корпорация “Логос”, 1996.