Конструктивистская философия науки

Автор: Консультант по философии | 05 Окт 2010

Как самостоятельное направление сложился в 70-е гг. XX века. Общий исток конструктивизма с одной стороны социология знания, с другой постпозитивистская философия науки.
Следует отметить, что конструктивизм служит как для обозначения движения, так и для обозначения группы идей. Конструктивисты разнятся по своим установкам, и представители этого движения практически не используют данный термин.
Термин конструктивизм был принят в конце 70-х, начале 80-х гг., для обозначения большой группы течений. Общее у них всех следующее: 1) тезис о центральной значимости социальной деятельности для формирования представлений о реальности; 2) скептическая позиция в отношении классических онтология и эпистемологий.
Интересен факт, что конструктивизм нашел нишу практически во всех гуманитарных науках. Он присутствует как в социологии, так и в прикладной лингвистике (дискурс-анализ), и даже в биологии в виде радикального конструктивизма.
Течения, объединенные термином конструктивизм, имеют разную географию.
Наиболее значимые представители:
1) 1) Эдинбургская школа (Д. Блур, С. Вулгар, Б. Барнс). Представители этой школы характеризуют себя как социальные исследователи знания.
2) Школа «лабораторных исследований» (Б. Латур, К. Кнорр-Цейтина).
Объединить эти два направления и этих столь разных исследователей смогли лишь критики, которые присвоили им ярлык – конструктивистская философия науки.
Путаница с термином «конструктивизм» привела к появлению и иного термина – «конструкционизм» для обозначения эпистемологических интуиций свойственных этому направлению, а «конструктивизм» — это лишь частное направление в социологии науки.
Герген выделяет общие признаки конструктивизма: 1) скепсис в отношении юбого наличного знания: этот скепсис обусловлен представлением о коммуникативной природе любого знания, что ведет к его (знания) перманентной изменчивости; 2) антиэссенциализм – тезис об исторической и культурной обусловленности любого знания, т.е. в зависимости от условий формируется разное знание; 3) тезис о наличие связи между познавательной деятельность и социальными процессами; 4) обратно влияние системы знания на социальные процессы, хотя это и известный тезис, конструктивисты доводят его до конца. Для них нет первого или второго, это именно взаимодействие в каждый момент времени как двустороннее отношение;
Эти общие тезисы позволяют выделить соответственно четыре истока конструктивизма.
Очевидно, выступает связь между конструктивизмом и постмодернизмом, но это не сущностная связь, а лишь влияние локальное и неспецифическое.
1) Основные авторы – Витгенштейн и Куайн, у которых они берут скептический аппарат;
2) Социология знания 2-ой половины XX в. – Р. Мертон и постпозитивистская философия науки – Т.Кун.
3) Экстерналистская программа в социологии знания, тот же Мертон и его школа.
4) Единственный просматриваемый источник – Фуко, но на него ссылается лишь Б. Латур.
Истоки формирования:
Ряд тезисов конструктивизма можно обнаружить уже у авторов Нового времени. Главное – смена научной ориентации со знания о наличном к знанию о возможном (модельный подход). Таким образом, наличная реальность понимается как частный случай возможности. В эпистемологии это ведет к превалированию рационального компонента над наличным, что ведет к приоритетной установке на гносеологию в ущерб онтологии. Тем самым искусственное становится ценнее естественного, так как оно имеет рациональное происхождение и построение. А естественное начинает пониматься как недоделанное естественное.
Следующий шаг – преобладание в эпистемологии абстрактно-теоретической деятельности. Вместо поиска сущностей вне нас, мы производим объект исследования в наших мыслях.

Непосредственный исток находится в 20-70-х гг. XX века – это социология знания. Ее основоположники К. Мангейм и М. Шелер, они оба вдохноалялись идеями Маркса и Ницше. По сути это была первая попытка посмотреть на процесс развития знания как результат социальных процессов.

Следующий шаг – А. Шюц, который связал социологию знания с феноменологической программой, и Р. Мертон, проанализировавший процесс развития знания с позиций структурно-функционального анализа.
По мнению многих, Шюц оказал решающее влияние на появление конструктивизма, посредством разработки своего проекта феноменологической социологии «социологии повседневности». Его заслуга в том, что он не просто обосновал историческую обусловленность знания, но показал эпистемологическую зависимость любого знания от организованных повседневных практик. Тем самым он создал основу для изучения живой зримой связи между тем, что есть знание и тем, как живет сообщество.
Он же и сформулировал проблемы, на которые попытался решить ранний конструктивизм: 1) Характер и степень детерминационной связи между наукой и организацией общества; 2) Особенности порождения и трансляции знания как предмета коллективной, коммуникативной деятельности; 3) Организация социального распределения знания.

Первый конструктивистский проект в социологии знания – книга Бергера и Лукмана: «Социальное конструирование реальности» (1966).
В этой книге и были окончательно сформулировано проблемное поле социального конструктивизма в философии науки: 1) Предмет исследования они определили как все то, что считается знанием в обществе, что привело к разрушению границы между научным знанием и всем остальным; 2) Знание, таким образом, это то, что считается таковым в повседневной практике; 3) Человек – биологически предопределен к производству знания (это ответ на вопрос, откуда знание берется); 4) Границы конструктивизма – это естественная граница взаимодействия человека и природы, то есть в области социального конструктивизм практически всемогущ, но сталкиваясь с законами природы он вынужден отступить. (для последующих поколений конструктивистов этот тезис не так очевиден).
Эта работа интересна еще и тем, что в ней взаимодействуют две традиции — феноменологическая (Бергер) и структурный функционализм (Лукман).
Эта работа была написана на стыке нарождающегося конструктивизма и классический эпистемологии.
Наиболее значимый вклад в конструктивизм внес Куайн своим проектом натурализованной эпистемологии, предусматривающий:
1) требование эмпирической проверки эпистемологии. В процессе исследования, вместо знания мы получаем проект, содержащий предлагаемые варианты знания, допускающие эмпирическую проверку. Эта эпистемология предполагает зависимость знания от чего-то ледащего за ней. И это нечто определяет варианты «за» — «против» эпистемлогических предложений.;
2) Идея о наличии общих причин появления тех или иных форм знания. (фактологическое обоснование).

Тем самым на первый план выдвигается человеческий фактор в производстве знания.
В 3-ей четверти XX века, идея о доминировании человеческого фактора в гуманитарной науке оформилась в программу методологического индивидуализма, основное требование которого объяснить любое социальное явление исходя из мотивов и поведения участников этих явлений и процессов.
Крен социологии знания в сторону установок социологического индивидуализма привел постановке вопроса об адекватности холистских моделей объяснения социальных процессов.
Социологический индивидуализм стал краеугольным камнем в развитии микросоциологических исследований. Микросоциология привела к смещению акцента с контекста обоснования на контекст открытия (Поппер настаивал на противоположном). В этом тезисе микросоциология наследует прагматизму. В прагматизме объяснение механизмов появления нового знания связано с инструменталистской деятельностью, открытия совершаются через обращение с инструментами с практической целью (через технологическую процедуру). В этой связи, повседневная деятельность, выполняемая рядовыми учеными, оказывается в центре внимания конструктивистов.
Здесь же возникает интуиция, что повседневная лабораторная жизнь практиков, их зачастую бессмысленная деятельность содержит квинтэссенцию научной деятельности и логику научных открытий.
В этом и заключается эпистемологическая революция конструктивизма. Он переносит внимание на возникновение знания как материальной лабораторной практики. В системе знания акцентируются следующие моменты: 1) аккредитационно-управленческая система науки; 2) специфика лабораторной практики; 3) специфика технологических отношений ученых.
Знание становится технологическим, одним из типов социальной практики.
В 70-е гг. XX века появилось множество работ, выполненных в конструктивистском ключе, полевые исследования, а также ряд методологических работ.
Подлинным открытием стала книга Д. Блура «Знанием и социальные представления» (1971), в которой он формулирует принципы «сильной программы в социологии знания», ставшей символом подлинного рождения конструктивизма.
Согласно его оценке социологи ограничивали подход к науке анализом ее институциональной структуры и экстерналистскими фактами. Это оставляло незатронутым подлинную сущность произведенного знания.
Блур формулирует четыре тезиса сильной программы:
1) Социологи знания должна быть каузальной. Она должна объяснять причины появления знания.
2) Социология знания должна быть беспристрастной в отношении традиционных дихотомий истины-ложности, рациональности-иррациональности. Она должна единообразно объяснять обе стороны.
3) Требование симметричного объяснения. Поскольку одни и те же причины должны объяснять истинность-ложность, рациональность-иррациональность, то должна существовать одна социология науки, а не две.
4) Социология знания должна быть рефлексивной (самоприменимой).
Свою программу Блур противопоставил всем иным социологическим программам, которые он критиковал за:
1) Представление о привилегированном статусе науки. В соответствии с этим представлением социология науки должна объяснят лишь ложность и иррациональность, истинность и рациональность объяснять не нужно. В этом и заключается ассиметричная модель. В данном случае предполагается, что истина адекватно отражает реальность, а сама реальность является основой истины. Поэтому истину объяснять не нужно. По мнению Блура, это позиция Лакатоса, который выбирает экстерналистское объяснение истины и ложности. Его позицию обуславливает скрытый телеологизм, который заключается в том, что они опираются на предположение, согласно которому научное знание имеет отличное от процедуры его производства исток (истина). Т.е. наука развивается по собственным законам. Блур сближает данное представление с политической идеологией, полагая, что подобные представления об истине и истинностном знании априорны и у нас нет рационального обоснования. Особая форма телеологизма – эмпиризм (предположение об особом и привилегированном положении природных, познавательных способностях человека) – из его базовых принципов вытекает и психологизм эмпирической программы, что ведет к индивидуализму. Это делает проблематичным построение научного, интерсубъективного знания. А ведь знание в нашей культуре не принадлежит индивиду, его невозможно привести к сенсуализму. Знание скорее культура нежели опыт. Из вышеизложенного Блур делает вывод: вышеизложенные положения инструментально применимы, но их основания иррациональны и априорны, а эмпиризм описывает не то, что мы считаем знанием.
1) Обсуждение тезиса о самоприменимости.
Одно из основных возражений против сильной программы состояло том, что ее появление также обусловлено социальными причинами, следовательно, почему ей надо доверять больше нежели чему-то иному?
Блур отвечает, что вопрос об истинности и вопрос о происхождении это два разных вопроса. «Сильная программа» была порождена социальными условиями, но из этого не следует, что она ложна. Аргумент о самоприменимости основан на интуиции, согласно которой то, что имеет социально обусловленное происхождение ложно. А это неверно.
В ходе защиты своей программы, Блур обозначает смену предмета исследования, вместо истинности-ложности знания в центре проблемного поля становится вопрос о причинах и условиях производства знания.
То есть, если мы нечто считаем знанием и оно эффективно, то вопрос об истинности-ложности этого знания нас волнует в последнюю очередь.
Эта позиция похожа на инструментализм Дьюи, но для прагматистов в меньшей степени значимы материальные условия воспроизводства знания (для них важна применимость(неприменимость) знания), для конструктивистов же важно именно материальные условия воспроизводства знания.
Поэтому важен именно вопрос о причинах появления и особенностях воспроизводства знания.
Сам способ рассмотрения знания не позволяет задать вопрос об его истинности-ложности в смысле его соответствия действительности. Само знание ставится на место действительности, и ничего внешнего знанию просто нет.
Постоянное воспроизводство действительного знания является и предметом изучения источником оценки знания о знании, т.е. процесс производства и изучения знания сливаются.
После Блура развитие конструктивизма смещается в исследование повседневной деятельности науки как социальной системы и технологического процесса. Этому посвящена работа Латура и Вулгара «Лабораторная жизнь» (1979).
Центральный объект изучения – научная лаборатория, где разворачивается повседневная научная деятельность.
Они обращают внимание на ряд особенностей:
1) Она, лаборатории, функционирует как нечто предельно искусственное (прежде полагали, что в лабораториях изучают природу, но как оказалось природы то в ней и нет);
2) Люди, работающие в лабораториях, не озабочены проблемами истинности-ложности результатов. В центре их внимания процедурные задачи (идет-не идет опыт, работает – не работает аппарат). Это более важно для них, нежели те выводы, которые можно сделать из полученных результатов. Кроме того, мотивы их деятельности далеки от мотивов естествоиспытателей, их желания установить истинность. Мотивы современных ученых – желание проверить эффективность нового прибора, проверить как работает прибор с новыми реактивами, то есть мотивы сугубо субъективные.
3) На стадии оформления результатов опыта в дело вмешивается много факторов, не имеющих отношения к науке – личные предпочтения исследователя, экономический фактор.
Весь процесс развития науки – процесс последовательного отбора, это своеобразная селекция. Наука – набор селективных циклов, где циклы не могут быть полностью рационализированы.
Каждый селективный цикл определяется набором условий частично ситуативных (человеческий фактор), частично устойчивых (оснащение лаборатории).
Реализация селективности сверхдетерминационна, что способствует непротиворечивости результатов.
Структура научного знания поддерживает самое себя, т.к. селекция осуществляется на основе предыдущих селекций, причем, в каждый момент можно вернуться к результатам уже прошедших селекций и ретроспективно их пересмотреть.
Таким образом, научная деятельность – собственный результат, собственный предмет и критерий собственного развития. Все это создается и возникает в лаборатории, а сходство подходов и способов селекции обеспечивает интерсубъективность научного знания.
Наука, производимая в лаборатории, не столько изучает, сколько является фабрикой, которая инвестирует собственные результаты в собственное развитие.
Лаборатория получает автономный статус. Получается, что нет внешнего в отношении науки, а описанное как внешнее, вписано в систему организации лаборатории, и, в итоге, все выплавляется в научный результат.
Ключевая роль, в подобном подходе к науке, отводится производственному процессу и коллективу, как его носителю. Процесс начинается как производственный процесс и заканчивается обсуждением результатов на уровне сообщества. То есть, окончательное решение о значимости результатов за сообществом, которое и ставит новый заказ.
Этого оказывается достаточно для отказа от ключевых вопросов позитивизма о рациональности (демаркации науки от ненауки) и репрезентативности (истинности-ложности) результатов.
Поскольку де-факто правила селекции варьируются, то и результаты селекции варьируются. В отличие от условий мы будем получать разный процесс производства знания. То есть, нет универсальной модели описания науки, а есть лишь локальнее науки.
Конструктивистская программа пытается не произвести деструкцию всего существующего знания, речь идет об отказе от реалистической онтологии. Это выражается в том, что лабораторное представление выходит за пределы лаборатории и обобщается на действительность в целом. Ученые производят ту реальность, с которой мы имеем дело. Лаборатория не изучает мир, она его создает, и речь идет не о локальном, а о глобальном изменении всей реальности.

Латур приводит следующий пример из истории науки: Пастер, пытаясь определить причины падения скота, осуществил создание модельных условий в лаборатории. Он получил в условиях лаборатории чистую культуру сибирской язвы, которая, в подобном виде, не встречается в природе. То есть культура сибирской язвы – полностью искусственный объект. Имея подобную культуру Пастер создает вакцину, которую успешно и тестируют на специально созданной ферме, с искусственными условиями. В процессе внедрения вакцины обнаружилось, что она эффективна лишь в 50% случаев. Оказывается, что для успешной работы вакцины необходимо изменение самих ферм, что и было осуществлено

Таким образом, лаборатория выполняет двоякую роль. С одной стороны она конструирует искусственный объект, который в природе не наблюдается, но с которым она работает. С другой стороны, она выполняет роль инкубатора условий, которые затем становятся социально значимыми.
Поэтому лаборатория – это средство создания новшеств и само условие их создания. Она конструирует реальность, в которой мы живем.
В связи с вышеизложенным можно выделить следующие функции науки: 1) наука пересматривает конструктивные связи внутри форм реальных практик; 2) она модифицирует сами эти практики; 3) дополняет модифицированные практики новыми практиками, для того чтобы модифицированные практики работали более эффективно.

Основа конструктивной силы науки состоит в способности лаборатории менять масштабы объектов.
Специфическое устройство лаборатории является сущностным признаком науки, поскольку: лаборатория является местом выявления объективности, которая Латуром понимается, как способность вещей отвечать на наши суждения (вести себя не так как хотят исследователи). Подобный подход к объективности Латур сталкивает с неконструктивистскими концепциями позитивизма и герменевтики. С его точки зрения позитивизм и герменевтика предполагают игнорирование вещей как таковых. Позитивизм исходит из максимальной пассивности объекта (позитивисты ожидают определенных, подчас запланированных реакций), что позволяет выделить тенденцию, которая не имеет отношение к исследуемому факту как таковому. Понимающий же подход герменевтики сам субъект ставит себя на место объекта; поэтому исследуются установки субъекта, а не сам объект. В итоге вещь, в обоих подходах, не имеет право голоса.
Лабораторная же ситуация максимально адаптирована для высказывания самих вещей, т.к.: 1) лаборатория имеет дело с локальными ситуациями; 2) работа в лаборатории далека от объективистских установок; 3) лабораторная ситуация абсолютно искусственна, что составляет главное условие возможности вещи высказаться, поскольку мы ее полностью изолируем от естественного контекста.
В лабораториях мы производим и факты и способы обращения с ними, поскольку без этих практик иного способа добраться до фактов у нас нет, следовательно, все условия верификации, которые практикуются в лабораториях уже содержаться в повседневных лабораторных практиках.
Поэтому любое современное научное открытие неотделимо содержит в себе как материальные условия собственного рождения, так и социальные условия, в которых оно было сделано. Социальные условия впрочем не нужно понимать в смысле специфического среза реальности (социальное как субстанция отличная от природного), социальное означает всего лишь, что любая научная теория осуществляет свою жизнедеятельность в условиях определенного коллектива. Кроме того, говоря о социальных условиях, конструктивисты имеют в вид, что научное знание не делится на материальное и социальное, на объективное и субъективное, оно прежде всего и исключительно социально.
Латур выделяет следующие периоды, в течение которых социально-бытовая проблема становится научной, что впоследствии ведет к трансформации самой социальной действительности.
1) Необходимо перевести социально-бытовую проблему на язык и процедуры науки. Эта работа делается в лабораториях и связана она с созданием нового объекта.
2) Для воспроизводства жизни нового объекта необходима работа научного коллектива, который постепенно расширяется, охватывая в идеале все научное сообщество. Только это может обеспечит вышивание нового объекта.
3) Лабораторные практики, характерные для воспроизводства объекта, постепенно инкорпорируются в социально-бытовую действительность, в которой и была первоначально поставлена проблема. Таким образом, селективные циклы, которые проходит объект в период утверждения себя как научного объекта, выходят за рамки науки, но очевидно опираются на научные практики. А наука из описания действительности становится ею самой.
Ядро действительности согласно Латуру – актор (он же научный факт). Это онтологически активный субъект, формирующий сетевые отношения, в основе которых лежит принцип отсутствия субъект-объектной дихотомии, поскольку факты и акторы в сети взаимосвязаны и взаимозависимы.
Согласно Латуру ошибка предшествующих подходов к знанию лежала в излишнем доверии исследователей к квазиобъектам, т.е. тому, что, субстантивируясь, становилось источником объяснения (это природ и общество).
Вся новоевропейская система знания как раз и выстраивалась вокруг этих двух срезов реальности «общества» — «природы».
В новоевропейской же методологии науки господствовало утверждение, что наука должна соответствовать реальности, в принципе это утверждение и составляло ядро позитивизма.
Для конструктивизма подобная дихотомия «общество» — «природа» не верна, хотя и удобна для решения некоторых научных проблем.
Пытаясь разоблачить ложность этой дихотомии Латур начинает с критики Блура, а именно его принципа симметричного объяснения (согласно которому необходима единая логика объяснения как истинных, так и ложных фактов.).
Принцип симметрии, начинает Латур, опирается на примат социологического объяснения, заменяя собой устаревший принцип объяснения истинных фактов с естественнонаучных позиций, а ложных с социологических. Но это ведет к социологизации системы знания и утверждения примата общества. А ведь общество является не меньшим конструктом, чем природа, а значит субординировать (установить господство одной из сфер над другой) их практически невозможно.
С конца 80-х гг. XX века Латур подчеркивает, что новоевропейская онтология, основанная на дихотомии «общество» — «природа» содержит эпистемологические ошибки, которые состоят в игнорировании конструктивной природы квазиобъектов. Хотя мы и обязаны квазиобъектами Новому времени, поскольку их открытие и дало само существование новоевропейской культуре.
Квазиобъеты были получены через процедуру очищения, в результате которой в различных вещах были обнаружены функциональные сходства. В зависимости от результата каждая вещь была отнесена к одному из 2-х огромных классов. Затем оба класса были субстантивированы, и были сконструирована как природа, так и общество. Само же определение «очищения» звучит так, приведение многообразных акторов к функции, которая и подвергается процедуре субстантивации.
Видимую основу для подобного разделения предоставляет разделение на людей и не-человеков (вещи), вследствие этого, они относятся к разным онтологическим зонам. Но в процессе повседневной практики симметрия нарушается, что ведет к образованию «гибридов». «Гибриды» — порождение традиции, в то время как квазиобъкты создала наука посредством очищения. Противостояние этих двух практик (традиции и науки) двигает науку вперед.
Мы, согласно Латуру, постоянно обнаруживаем себя в окружении различных объектов, которые можно описать на различных языках и обнаружить в них различные функции. В окружающем нас мире все принадлежит различным реальностям. И по традиции мы осуществляем отнесение этих объектов к той или иной реальности, тем самым, осуществляя процедуру их «порождения», мы и порождаем «гибриды», как объекты, отнесенные в один и тот же момент к различным реальностям. «Гибриды» — проблема для знания, следовательно необходимо подвергнуть каждый гибрид процедуре очищения, а после нее редуцировать полученный чистый объект к одному из объективно существующих миров (природы или общества). Но здесь возникает проблема, в процессе очищения мы отбрасываем нечто, очень полезное, вследствие этого очищенный объект не очень то употребим для научного исследования, поэтому приходится создавать новые гибриды, что в свою очередь влечет дифференциацию наук.
У процедуры очищения есть одно свойство, она была создана для того, чтобы дать голос вещам (в результате создания вещи самой по себе). А как предпосылка создания подобной вещи порождается лабораторная практика.
В данной связи Латур приводит историю полемики Гоббса и Бойля.
Данная полемика разворачивалась в нескольких плоскостях (теологической, естественнонаучной, социологической). Поэтому, они задействовали аргументы из и обсуждали последствия для всех затронутых областей.
Гоббс защищал традиционный взгляд на научное исследование. Он скептически относился к экспериментальному обоснованию и доказательствам от опыта предпочитал доказательства от математики в силу их строгости. Для него эмпирическое обоснование – пример беззакония в науке и обществе. Вот почему необходимо использовать математику как для обоснования науки, так и социальных событий. Подход же Бойля не более чем анархия, которую необходимо устранить.
Бойль, как создатель экспериментальной науки, был очень озабочен вопросом о том, как могут результаты эксперимента быть использованы в аргументации, поскольку апелляция к приборам, что и предполагает эксперимент, вызывала сомнения в узких массах исследователей и в широких народных массах. Пытаясь найти разрешение возникшей проблемы, Бойль обращается к достаточно авторитетной традиции судопроизводства и заимствует аргументацию у системы правосудия. Он прямо уподобляет эксперимент дознавательной процедуре, фиксацию результата – работе понятых (двух свидетелей достаточно для фиксации факта), а лабораторию – пыточной камере.
В результате возникает система, позволяющая нам доверять результатам и заставляющая вещи говорить. Этот подход отличается от подхода, который предполагали рассуждения Гоббса. Если для Гоббса вещи должны лишь иллюстрировать закономерности природы и общества, то в концепции Бойля они говорят то, что считают нужным.
С другой стороны система Бойля создает условия для разделения на людей и вещи. Она позволяет субстантивировать субъект-объектное отношение, что в итоге ведет к созданию гибридных сущностей.
Поэтому вместо попыток объяснять вещи как природные или социальные, необходимо задуматься о статусе квазиобъектов, которые служат основой объяснения («общества» и «природы»). В этом и состоит провозглашенная Латуром антикоперниканская революция. Необходимо и «природу», и «общество» рассматривать не как субстанции, а как объекты рядоположенные остальным, и применять для их исследования те же методы, что и к остальным объектам. Таким образом, Латур получает субстантивацию самих процедур очищения.
С другой стороны, возникает вопрос крайне важный для всей новоевропейской эпистемологии: Есть ли у исследователей основания для рассмотрения новоевропейской науки как чего-то уникального в сфере знания о культуре?
По Латуру, ничего специфического в новоевропейском развитии не было. Само новоевропейское знание не обладает специфическим статусом. Его единственная специфическая черта состоит в том, что оно порождает сети с огромным количеством агентов, но это не качественное, а количественное отличие от знания до- и неевропейского.
Эпистемологические претензии Латура.
Латур подвергает критике все методы анализа знания, свойственные традиционной эпистемологии. На их место он предлагает поставить сети и «исторические траектории объектов».
В модели Латура объекты обнаруживают себя в сетях, в которых они вписаны во множество практик. Поэтому вписанность объектов в науку их культурная характеристика. Для того, чтобы понять объекты необходимо от рассмотрения их в связи с квазиобъектами и подходить к ним с позиции истории, т.е. через историю практику применения рассматриваемых объектов. В данном случае Латур применяет максиму Сартра, согласно которой существование предшествует сущности.
Каждый объект обладает своим следом в пространстве, наложение этих следов друг на друга и образует то, что мы называем «природой» и «обществом».
В данной связи важно понятие исторической траектории – истории, ориентированной на фиксацию материально-технических и исторических практик, в которые включены объекты.
Зафиксировав историческую траекторию, мы обнаруживаем историю объекта в обществе.
Но ведь общество тоже конструкт, значит, необходимо дополнить исследования истории объектов, исследованием истории субъекта, тем как субъекты создают объекты. В данном случае мы говорим не о взаимовлиянии субъекта на объект и наоборот, но о фактическом неразличении их.
Латур назвал свою концепцию «симметричной антропологией» и противопоставил ее «сильной программе в социологии знания» Блура.
Основа программы Латура трехчастная симметричная позиция.
К принципу симметрии Блура, Латур добавил еще два вида симметрии: 1) генерализованная симметрия – равное внимание к принципам исследования порождения человеков и вещей; 2) отказ от различения различных видов коллективов (новоевропейских и средневековых, европейских и китайских);
Пытаясь смягчить следствия критической части эпистемологии конструктивизма, Латур попытался дополнить ее позитивной программой. Но позитивная программа не могла существовать без онтологии, и на место онтологии была поставлена социология.

Конструктивизм как течение зародился в релятивистской критике классической эпистемологии. Критика поставила под сомнения объективность позитивистской эпистемологии, что было усугублено идущим от социологии науки убеждением, согласно которому развитие науки определяется внеприродными факторами.

Но история конструктивизма началась с двух событий:
1) Требования универсализации социологической объяснений (отказ от ограничений налагаемых на социологическую науку материалам исследований). Это требование нашло свое отражение в СТС (исследования науки и техники) исследованиях. Согласно принципам классической социологии существует качественное различие между природным и социальным. Эти же исследования попытались отыскать социальную компоненту в самих вещах, в физических и химических законах. В дальнейшем, в рамках этих исследований, был поставлен вопрос о том, где границы социологического объяснения. Если физический закон можно объяснить социологически, то необходимо прочертить границу между природным и социальным. В противном случае необходимо признать, что нет природного мира, а кругом одно общество. Классически ориентированные социологи нашли выход в утверждении, что социологическая компонента присутствует в науке, но это лишь срез социального (часть отличная от целого), но не нечто всеобъемлющее, поглощающее внесоциальное, а есть и объективная наука независимая от социологической компоненты. Конструктивисты же сделали иной вывод. Для них СТС исследования показали место, где граница между социальным и природным исчезает, поэтому проблема состоит не в том, как впихнуть вещи в уже сложившееся предметное Оле классических дисциплин, а в том, как заставить вещи говорить самостоятельно.
2) Методологический ситуационизм. Принцип, согласно которому предмет социального знания – локальные взаимодействия. В классической социологии предполагается, что, зная о социальных институтах, мы можем судить и о поведении отдельного, конкретного человека. В 50-е гг. XX века появилась позиция, согласно которой недостаточно знать устройство социальных институтов, необходимо изучать и индивидов, их чувства и желания. Методологический ситуационизм идт еще дальше и утверждает, что в действительности мы имеем не социальные структуры или индивидов, а конкретные ситуации. Исследования науки с позиции ситуационизма привело к открытию лаборатории и происходящих в ней процессов.

Сочетания этих двух подходов к исследованиям открыло необычную ситуацию – то, как ученые осуществляют свою деятельность.
Полученные в результате исследований результаты противоречили классическим представлениям о науке и научной деятельности. Для того, чтобы зафиксировать статус открытия и потребовалась позитивная программа конструктивизма.
Наиболее осторожные из исследователь заявили, что не знают каким образом можно концептуализировать полученные результаты, как применить их к ситуации в целом, поскольку методы микросоциологического исследования, которые они применяют, косвно зависят от макросоциологичеких концепций. Но остается непонятным как возможно переформатировать макросоциологические концепции исходя из микросоциологической методологии. В результате один из ведущих конструктивистских теоретиков Кнор-Цейтина призналась, что микросоциологические модели конструктивистского толка не являются эпистемологически полезными и зависят от критиков макросоциологических моделей.
Противоположный полюс исследователей уверен в возможности построения позитивной программы. Яркий пример подобного рода исследователей Латур, который пытался построить монистическую программу исходя из понятия сети. Но оказывается, что оппозиция природного-социального неустранима. Сам язык предполагает ее существование, то есть Латуру приходится рассуждать о преодолении оппозиции, в терминах самой этой оппозиции. Поэтому единственное изменение, которого удалось достичь Латуру, перемещение внимания с самих квазиобъектов на процесс их трансформации.
В результате конструктивистская программа оказывается в двусмысленной ситуации. Она выдвигает резкие декларации о преодолении классической эпистемологии, но при этом вынуждена пользоваться терминологией классической эпистемологии.
Эту ситуацию прокомментировал французский исследователь Жангра: большая часть красивых результатов, полученных в рамках СТС, обязана неаккуратным отношением с терминами и метафоризациям концепций. Поэтому то позитивное, что есть в конструктивистской социологии можно выразить языком классической социологии.
То есть можно сделать вывод, что у конструктивизма проблема с позитивной программой. Однако, негативная программа требует создание позитивной.
Де-факто констуктивизм пытается поставить на место онтологии социологию и заменить вопрос «о что» на вопрос «об условиях», то есть вопрос о сущности на вопрос об условиях порождения и развития. Но рано или поздно, онтологический вопрос «о что» вылезает. Взаимозависимость этих вопросов ведет к постановке вопроса об онтологических условиях существования сообщества, которое и осуществляет практики.
Ответ на онтологический вопрос очерчивает предметную область, в которой пребывает знание. Если этот вопрос не ставится, то возникает вопрос, что же существует, природа и общество, или только общество.
Есть и иная проблема, связанная с тем, что мы живем в условиях растущей эффективности научного знания. А критерий эффективности за последние 400 лет не менялся – этот критерий практика, а практика, согласно классическому подходу, применяется к чему-то природному. Т.е. выделяется внеконструктивная реальность.
Наиболее вразумительный ответ на вопрос об онтологии конструктивизма дал Никлас Луман.
С его точки зрения у на нет способа различения между реальностью и знанием о реальности, поскольку у нас нет подхода к реальности независмого от познания этой реальности. Следовательно, мы должны признать их одним и тем же. Данная позиция получила название операциональный конструктивизм, поскольку в данном случае присутствует нечто, что ограничивает наше знание, нечто реальное вне нас. Таким образом, объективный мир существует в виде феноменального горизонта.
Но лумановская позиция имеет уязвимые места. Она протаскивает в конструктивизм принципы классической эпистемологии. Подобная программа совместима с умеренной позицией Блура, но превращает конструктивизм из эпистемологической концепции в социологическую.
Латура же подобная позиция не устраивает. Он полагает, что лаборатории производят не порядок знания, а порядок вещей. Кроме того, лаборатории манифестируют то место, где эти порядки неразличимы.
Пытаясь бороться с классической эпистемологией, конструктивисты приходят к ситуации когда статус обнаруженной реальности оказывается иллюзорным. В ней все есть, но сама она существует лишь с нами, в нас и благодаря нам. И как результат мы получаем не защиту позитивной программы, а как раз наоборот. Выход из этой ситуации может состоять в следующем: 1) отказ от тотальности результатов (Кнор-Цейтина); 2) лумановский вариант операционального конструктивизма; 3) милосердная интерпретация (Жангра), т.е. исследователи говорят не то, что они в действительности думают.

Темы: Aспирантура, Лекции | Ваш отзыв »

1 звезда2 звезд3 звезд4 звезд5 звезд (5 голосов, средний: 3,60 из 5)
Загрузка...

Отзывы

« | | »