. Предмет и задачи феноменологии науки.

Автор: Консультант по философии | 17 Ноя 2010

Совр. языкознание делится по направлениям (соотв, и отношение к проблемам тоже):
1. генеративная лингвистика (последователи Н. Хомского)
2. когнитивная лингвистика
3. структурная лингвистика (сейчас отошла на 2й план)
4. теория речевых актов (Остин, Серл)
5. этнолингвистика (Сепир), сюда же – теория лингвистической относительности

Набор философских проблем (лучше все же говорить о направлениях):
1. проблема значения (и особенно, многозначности и неясных значений)
2. природа и происхождение языка (часто клеймится как псеводпроблема)
3. проблема перевода и интерпретации
4. проблема использования формальных методов

Теперь по порядку:

1. генеративная лингвистика (Н. Хомский)
Основные идеи:
• в языке существует 2 стр-ры: 1) «поверхностная» – непосредственное оформление предложения и 2) «глубинная» – содержащее в себе значение предложения. Напр., в активном и пассивном залогах предложение будет звучать по-разному (поверхн. стр-ра), но смысл будет один и тот же (глубинная стр-ра). Хомский говорит, что идеи были предвосхищены в грамматике Пор-Рояля.
• соотв., поверхн. грамматика – это грамматики конкретных языков; глубинная грамматика должна быть универсальной (содержать правила образования всех возможных смыслов, «глубинных стр-р»). Хомский говорит, что, хотя смыслов бесконечно много, процессы их образования м.б. сведены к небольшому набору правил. Это и будет «порождающая» или «генеративная» грамматика
• знание языка («языковая компетенция») предполагает совершенное владение генеративной грамматикой
• как глубинная стр-ра соотносится с поверхностной – дело в общем темное, Хомский говорит, что посредством «грамматических трансформаций» – набор операций связывающих значение предложения с его выражением. Но эмпирически показать это проблематично.
• далее, Хомский строит свою теорию на синтаксических примерах. Т.е. с семантикой и прагматикой здесь большой вопрос.

2. когнитивная лингвистика (Шенк, Бохман – «Фрейм-анализ»)

• вошла в моду с сер. 70х гг. 20 века с появлением средств компьютерного моделирования интелл. деятельности (т.ч. и лингвистич. деятельности). Соотв., ее цель – не описание «глубинных сущностей», а моделирование происходящих процессов (желательно, компьютерное, и, главное, послед. применение этой модели). В целом здесь не стремятся строить «большие теории», а предпочитают создавать локальные модели для конкретных лингвистических процессов (кейс-стадиз). Соотв, строятся модельки, например:
• frame-theory, «теория фреймов». Содерж: текст воспринимается не линейно, а посредством «фреймов», лингвистич. каркасовВ результате действия раздражителя какой-либо фрейм активизируется и происходит означивание предложения. Тот или иной фрейм выбирается на основе сценария, за которым стоит какая-либо конфигурация обыденного опыта.
• фреймы накладываются на текст с некот. закономерностью:
i. базовые фреймы перекрывают другие фреймы в тексте;
ii. существуют базовые глаголы, запускающие базовые фреймы;
iii. при восприятии текста активизируется ситуация, связанная с нашим опытом («сценарий»);
iv. когда в тексте встречается глагол, «ломающий фрейм», то он запоминается с особой силой (и т.д.)
• теория фреймов удачно применяется в машинном переводе.

3. структурализм, сюда же – постструктурализм – см. в соотв. билетах. Тоже со всеми спорили; Хомский цитирует Соссюра. Можно сказать, что структура во многом похожа на грамматику Хомского (тоже набор правил), но, однако при этом и неслабо от нее отличается (напр., Хомский рассм. только проблемы порождения синтаксич. стр-р, структуралисты – вообще любых смыслов; далее, структуралисты строили структуру из набора элементов, данных в материале (выход на мета-уровень не поощрялся, генеративные процессы в смысле Хомского Соссюр вообще оставлял за рамками «языка» – т.е. структуры, относя их к речи), стараясь не выходить за его рамки; Хомский принципиально стремиться построить «грамматику иного уровня» и т.п.). Ветви стр-лизма в линвистике (всё – 20-40 гг. 20 века!, только основные):
• глоссематика (Дания, лингвист Ельмслев) – поиск стр-ры языка при помощи формальной логики;
• пражская школа (Роман Якобсон) – стр-ра в определенном сочетании функций (функционализм) – напр, ф-ция коммуникации, символическая, накопление знаний и т.п.;
• дескрипционисты (США – Блумфильд, Уорф) – надо описывать структуру разных редких индейских языков и из этого делать выводы.

4. Теория речевых актов и лингв. прагматика (Серл, Остин) – посредством языка мы совершаем разные действия. Соотв, язык содержит не только «значащий», но и «перформативный» компонент (т.н. «иллокутивная сила» речевого акта – ср. высказ «А ну быстро закрой дверь, … !» и «Пожалуйста, будьте так добры, закройте дверь» – очевидно, иллокутивная сила у них разная).

5. Этнолингвистика и Теория Лингвистич. Относительности (Сепир, ТЛО). Суть ТЛО в том, что не мир конституирует язык, а язык создает наше видение мира (Сепир рассматривает это на примере разных первобытных народов). Соотв, европейские подходы к изуч. языка часто не работают (т.к. под влиянием языка у ребят немного другое восприятие вообще всего). Т.о. надо изучать язык папуасов, индейцев и пр. исходя из того сурового мира, в котором они живут, а не переносить свои европейские представления туда. Что интересно, у папуасов нету лингвистики, а значит необходимость такого изучения с их точки зрения может быть поставлена под большой вопрос.

Вопрос 27
Введение.
В историографии XX века споры об основаниях истории как науки не прекращались ни на один год. В начале века разразился «первый методологический кризис». Проблемы, спровоцировавшие кризис, концентрировались вокруг двух основных тем:
• субъективное измерение истории и переживание опыта Другого;
• вопрос о возможности научного исследования истории, поставленный ее постмодернистской версией.
В начале века под сомнением оказалась сама возможность выделения «внешних» для предмета «гражданская история» структур (экономических, ментальных и т.д.). Потеря «человеческого измерения» в массивах цифр и серий событий социальной истории Броделевского толка уже в середине ХХ века поставила вопрос о ценности исторического знания. Что дает исследователю для понимания исследуемой эпохи серия данных о повторяющихся событиях? В результате, как это показано в основной части данной работы, историческая теория вернулась к обсуждению важности переживания исторического опыта другого Субъекта.
В попытках разрешить эти проблемы образовалось несколько направлений исторических исследований. В данной работе мы рассмотрим три течения, пытавшихся по-своему решить вопрос о статусе исторического исследования: школа «Анналов», постмодернистская версия истории и микроистория.

Глава 1. Изменение представлений о статусе истории в корпусе научного знания в ХХ веке.
XIX век был во многом «веком историков». Грандиозные и многотомные исторические полотна, в духе Мишле, и не менее грандиозные спекулятивные историософские системы, в духе Маркса, поднимают историю на невиданную высоту и дают историческому исследованию подходящий девиз, сформулированный Ранке: «Историки познают прошлое таким, каково оно было на самом деле». История воспринимается как один из образцов научности.
С вершины своего гносеологического оптимизма историческая наука была низвергнута в бездну сомнений, под знаком поиска пути из которой пройдет весь XX век.
Первая революция в историографии связана с началом XX века. Когда «родилась» неклассическая физика, мир науки изменился до неузнаваемости. Внедрение принципов релятивизма, относительности, дополнительности в физику как образец строго знания кардинально изменило всю научную картину мира. В гуманитарной сфере под вопросом оказались идеи прогресса, европоцентризма и проч., «Вся концепция мира – писал Люсьен Февр, – вся стройная система, выработанная поколениями ученых в течение следовавших друг за другом веков, разлетелась с одного удара.… Наши знания внезапно вышли за пределы нашего понимания… Нужно было заменить старые теории новыми. Нужно было пересмотреть все научные понятия» [22, с. 46]. Действительно, крушение старой классической науки с необходимостью требовало создания новых теорий. Причем пересмотр научных оснований начался и в естественных дисциплинах, и в гуманитарных науках. Однако если в физике (вернее в естествознании в целом) после Эйнштейна работать так, как работал Ньютон, не осмеливался никто, то в гуманитарной сфере «бои» за новую науку довольно долго велись «с переменным успехом».
В истории под сомнение была поставлена научность самой дисциплины, оказались под вопросом основные понятия и концепции: причинность и детерминизм, прогресс и регресс, исторический факт и объективность исторического исследования, сама возможность закона в истории и проч. В условиях кризиса и вполне понятной теоретической растерянности стали намечаться пути создания новой исторической науки.
Во второй главе данной работы рассматриваются 3 направления в создании новой исторической науки.

Глава 2. Пути выхода из кризиса в историческом познании.
§1. Школа «Анналов».
Школа «Анналов» рождается на рубеже 20-х – 30-х годов во Франции в период после окончания I Мировой Войны. Работы Люсьена Февра и Марка Блока и издаваемый ими журнал «Анналы экономической и социальной истории» (с 1929 г.) стали своеобразным фундаментом для образования целого направления в западной историографии, которое позже вышло далеко за пределы Франции.
В истории школы «Анналов» традиционно выделяют 4 этапа.
1. 20-е – 40-е годы. Время основателей школы: Февра и Блока. На этом этапе собственно и происходит выработка методологической программы новой исторической науки.
2. 50-е – 70-е годы. Условно этот этап можно назвать «этапом Броделя», ставшего приемником Февра на посту редактора журнала. Среди других значимых фигур этого периода следует назвать Дюби, Ладюри, Шоню.
3. 70-е – 90-е годы. Этап Ле Гоффа, сменившего, в свою очередь, Броделя в журнале.
4. Современность. Не ясно чем закончится этот период. Многие склонны говорить, что направление исследований в духе «Анналов» находится в тупике, и различные линии исследований разошлись столь далеко, что даже о «духе Анналов» (выражение Гуревича), говорить уже нельзя. Так Дюби пишет о том, что школы «Анналов» уже не существует, а есть лишь институциональное образование, способствующее распространению идей.
Модель новой исторической науки , которая некоторым образом позволяет «спасти» историю от претензий в ненаучности базируется на ряде методологических открытий, которые играют ключевую роль в историографии XX века.
1. Историкам школы «Анналов» пришлось с самого начала отказаться от разделения на Субъект и Объект исследования, в пользу диалогичного Субъект-Субъектного отношения. Почти все историки «школы» пишут о том, что история – это всегда диалог, основанный на признании исследователем принципиальной оппозиции Я – Другой. «Предмет истории идентичен познающему субъекту» – в этих словах Гуревича раскрывается смысл отношения историка к человеку прошлого, характерный, как он считает, для всей школы «Анналов». Если в естественных науках предмет отличен от изучающего его ученого, то в науке исторической ее предмет (т. е. человек) идентичен историку. Человек изучает Человека. Блок в «Апологии истории» [см. 5] сравнивает историка с судебным следователем. Подобно следователю, который не довольствуется версией обвиняемого, но пробует раскрыть все обстоятельства дела, историк задает все новые и новые вопросы. Вопросы эти продиктованы исследователю его собственным интересом (в конечном итоге его собственной культурой, или ментальностью). Мы ставим другой культуре новые вопросы, причем иногда такие, которые она себе даже не ставила. При такой, хотя и заведомо неравнозначной, диалогической встрече двух культур они в некотором смысле не сливаются, каждая сохраняет свое единство и открытую целостность.
Историк должен четко отдавать себе отчет в том, что тот период, который он изучает, принципиально иной, другой по отношению к его эпохе. И все же, по-видимому, в человеческой природе и в человеческих обществах существует, по словам Блока, «некий постоянный фонд», обеспечивающий саму возможность коммуникации.
Как следствие Субъект-Субъектного понимания истории, исторический факт становится психологическим по преимуществу. Для основателей школы «Анналов» предмет истории в точном и последнем смысле – сознание людей. В соответствии с этим положением историки приходят к термину ментальность , который стал одним из наиболее спорных в методологии Новой исторической школы. Ле Гофф определяет ментальность как «коллективный автоматизм в ментальной сфере».
В ментальности раскрывается то, о чем изучаемая эпоха вовсе не собиралась, да и не была в состоянии сообщить, и эти ее невольные послания, неотрефлексированные и неотцензурированные в умах тех, кто их отправил, тем самым лишены намеренной тенденциозности. Если идеи вырабатывают и высказывают немногие, то ментальность — неотъемлемое качество человека любой культуры.
В самом общем виде можно говорить о ментальности, как о глубинных, неосознанных основаниях культуры, детерминирующих все представления человека. Главная трудность возникает при попытке разграничения осознанного и неосознаваемого. Блок пишет о сознании, как о центральном предмете истории. Дюби, к примеру, утверждает, что феодализм был «склонностью ума». Но в то же время центральной идеей становится понимание ментальности как «сокрытого» и неосознанного, или даже как бессознательного. Сложность также заключается в самой возможности выделения исследователем ментальных структур другой культуры. Эти и другие трудности в дальнейшем привели к очередному кризису школы «Анналов».
2. Другим важным методологическим основанием стал принцип непрозрачности. В отношении этого принципа следует обратить внимание на своеобразную «традицию подозрения»: линию Ницше – Маркс – Фрейд [см. 7, стр. 51-55]. Уже XIX век открыл скрытые глубины человеческого бытия. Генеалогический метод Ницше с критикой высших ценностей европейского человека, который сводит проявления человеческого бытия к «воле к власти», детерминация исторических событий экономическим базисом Маркса и критика им идеологии как «ложного сознания», или фрейдистские интерпретации человека. Все они характеризуются одной общей чертой – подозрением к явленным и словесным проявлениям человеческого бытия.
Школа «Анналов» принадлежит к этой же линии. Историки школы пишут о тенденциозности любого письменного источника. Любое его намеренное сообщение идеологично, а значит лживо. Здесь также очень важным оказывается принцип активности познающего субъекта, понимаемый как «реальная борьба с источниковой реальностью».
Непрозрачность текста для интерпретации означает необходимость критического отношения к тексту. Гуревич в книге «Исторический синтез и школа Анналов» [см. 11] пишет о том, что историку приходится не верить непосредственно выраженным заявлениям людей, оставивших те или иные тексты и другие памятники, но «докапываться до более потаенного пласта их сознания», пласта, который может быть обнаружен в этих источниках скорее как бы против их намерений и воли.
Конечно, история практически с момента своего появления знала о критике источника и отделении истинных свидетельств от ложных. Но, по мнению школы «Анналов», этого недостаточно. Недостаточно констатировать обман, необходимо еще и раскрыть его мотивы. Как это не парадоксально, ценность таких «оговорок» и неосознанной лжи автора исторического свидетельства чрезвычайно велика. Направление подобной лжи почти всегда предопределено заранее. «Она становится как бы зеркалом, в котором коллективное сознание созерцает свои собственные черты… Облака не изменили своей формы со времен Средних веков, – пишет Блок, – мы, однако, уже не видим в них ни креста, ни волшебного меча» [5, с. 23].
3. Еще одной характерной чертой «школы» стал интерес к устойчивым историческим образованиям – структурам – мало меняющимся под воздействием времени. Почти всех историков «школы» интересует не столько динамика изменений, сколько статика исторического времени. Едва ли не главной задачей «новых историков» еще со времен «отцов-основателей» стало проникновение за пределы кратковременной событийной (политической, как называли ее сами исследователи) истории и переход к изучению глубинных структур .
4. Принцип «тотальной истории», охватывающей все аспекты человеческой действительности и соответствующий этому междисциплинарный подход, стали одним из лозунгов «школы». Главной целью исторического исследования становится человек как цельное существо, а не странные образования в духе homo ekonomikus или homo politikus. Для этого необходим синтез не только всех исторических дисциплин, но в широком смысле синтез всех наук о человеке.
Вышеперечисленные положения, казавшиеся основателям школы фундаментом, на котором должна будет строиться новая историческая наука, оказались, на самом деле, проблемами, решением которых и занималась историческая наука на протяжении второй половины XX века. Логика развития методологических принципов Новой исторической школы привела к тому, что к 50-60-м годам XX века выделилось магистральное течение – социальная история, дальнейшее развитие которой вылилось в исследования по «квантифицированной» истории. Тогда многим казалось, что благодаря этому историки наконец-то обретают устойчивую почву под ногами. То основание, которое позволит избежать как «непрозрачности» источника, так и пристрастности историка. История, основанная на массивах цифр, не может ошибаться в выделении структур большой длительности. Более того, количественный подход должен был позволить избежать всех тех затруднений, которые возникли с определением ментальности различных эпох. Ментальность теперь пытаются отыскать среди количественных характеристик (к примеру, особенности строения хранилищ зерна в средневековой Франции). 70-е годы стали, безусловно, временем господства социальной истории, освященной авторитетом Броделя. Однако момент наивысшего расцвета оказался предвозвестником кризиса.
Серьезные проблемы возникли с тем статусом, который должно получить выпадающее из серии свидетельство. Следует ли нам отбросить его, как не играющее решительной роли? Но тогда где найти такое свидетельство, которое полностью укладывается в рамки квантифицированной истории? Кроме того, сериализация, то есть построение серий исторических событий, объединенных по общему критерию, пригодна, прежде всего, для достаточно долгих периодов стабильности и в этом плане она опирается на особое ощущение времени, в котором, по сути, нет места для революционных сдвигов. Квантифицированная история не дает возможности увидеть динамику кризиса и становления. Точки «разломов», революционных изменений для серийной истории – лишь конец одной и начало другой серии, поскольку каждая новая серия событий детерминирована старой на основании более общей модели.

§2. Постмодернистская историография.
Лиотар в работе «Состояние постмодерна» писал: «…легитимируя знание через мета-рассказ, включающий философию истории, приходят к тому, чтобы задаться вопросом о законности институций, ведающих социальной связью, поскольку эти последние также нуждаются в легитимации. Справедливость, таким образом, оказывается соотносимой с великим рассказом в той же мере, что и с истиной. Упрощая до крайности, мы считаем «постмодерном» недоверие в отношении метарассказов» [16, с. 6].
Главный вызов постмодернизма направлен против представления об исторической реальности, как объективной данности, против самого вычленения Объекта исторического исследования противопоставленного познающему Субъекту, поскольку в постмодернистской версии истории Объект конструируется языковой и дискурсивной практикой.
В «состоянии постмодерна» стираются принципиальные границы между наукой и ненаукой, так как любое исследование прошлого превращается в рассказ о прошлом, который не обладает научным характером в классическом смысле слова.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10

Темы: Aспирантура | Ваш отзыв »