. Предмет и задачи феноменологии науки.

Автор: Консультант по философии | 17 Ноя 2010

Как следствие, происходит «десакрализация» научного статуса истории, утрачивающей объективность и всеобщность. Историческая теория в этом плане – культурный акт, выбранная самим автором позиция, а метод – определенное «состояние интеллекта»
В 1973 году в США издается книга Уайта «Метаистория: Историческое воображение в Европе XIX века» [см. 21]. «Метаистория», по признанию самого Уайта, написана им в структуралистский период развития западной науки. Книга написана под влиянием, главным образом, работ Леви-Стросса, Р. Барта и М. Фуко.
В общем виде, идея Уайта заключается в отказе от «научности» истории, в признании исторической науки родом литературы. «Ненаучность» истории кроется в ее непроверяемости.
История для Уайта – это литературное повествование. Уайт полагает, что даже если поверить, будто хронология все-таки может существовать отдельно от нарратива, то обосновать это предположение возможно лишь в рамках конкретного исторического повествования, которое, в свою очередь, отягощено «литературностью формы». Любая интерпретация фактов прошлого предполагает познание самих интерпретативных процедур, которые к ним обращены.
Верификация или фальсификация исторических фактов невозможны, ибо исторические события находятся вне «прямого наблюдения». Невозможность «прямого наблюдения» есть признание того, что исторические факты – гипотетические объекты, требующие «толкования с помощью процессов воображения, имеющих больше общего с «литературой», чем с какой-либо наукой». [21, с. 12] Это следствие последовательного проведения методологии постмодерна, ибо, если нам не доступно познание другой эпохи, то ничего не остается, кроме как говорить о событиях прошлого «предположительно»; если мы ограниченны достаточно узким набором языковых конструкций, то на первый план выходит рассказ об историческом процессе.
О целях своего исследования Уайт пишет: «Мой анализ глубинной структуры исторического воображения в Европе XIX века нацелен на обоснование нового взгляда на современную полемику о природе и функциях исторического знания. Этот анализ ведется на двух уровнях. Во-первых, рассматриваются труды признанных мастеров европейской историографии XIX века, во-вторых, труды выдающихся философов истории того же периода. Главная цель состоит в определении родственных характеристик различных представлений об историческом процессе, которые реально проявляются в работах классических рассказчиков. Другая цель – определить различные возможные теории, которыми философы в то время обосновывали историческое мышление» [21, с. 23]. Фактически, Уайт не делает различий между историками и философами истории, рассматривая во второй части своей книги творчество четырех историков: Ранке, Мишле, Токвиля и Буркхардта, в первой и третьей частях работы четырех философов истории: Гегеля, Маркса, Ницше, Кроче. Уайт сознательно смешивает историю и философию историю, ибо для исторической науки «состояния постмодерна» бессмысленно их разделение. Если мы концентрируемся на метарассказе, то всякий историк превращается в философа истории.
«Для выполнения этих целей я буду рассматривать историческую работу как то, чем она наиболее очевидно является – как вербальную структуру в форме повествовательного прозаического дискурса, предназначенную быть моделью, знаком прошлых структур и процессов в интересах объяснения, чем они были, посредством их представления» [21, с 23]. Уайт не преследует цели дать истинностную оценку позиции определенного историка (а, значит, и философа истории) или найти ошибку в изложении определенным ученым тех или иных событий. Он пытается установить структурные компоненты этих изложений.
Уайт формулирует структуру любого труда историка. Любой проект концептуализации истории включает в себя следующие пять компонент:
1. хроника;
2. сам каркас исторических событий;
3. тип построения сюжета;
4. тип доказательства;
5. идеологический подтекст.
Историографический стиль заключается в идее сочетания последних трех составляющих:
1. Построение сюжета (романтический, трагический, комический и сатирический):
• роман – предполагает героическое повествование, заканчивающееся триумфом центрального действующего лица, который восстает против гнета внешних обстоятельств;
• сатира – в ней любые победы героя над собой и окружением оборачиваются ничтожными, лишенными всяких оснований упованиями;
• трагедия – повествуют не столько о глобальных происшествиях, сколько об индивидуальной судьбе, но события «внутреннего» мира имеют значение в «глобальном масштабе» (в конечном итоге при трагическом построении сюжета полное поражение героя предопределено);
• комедия – также повествует об индивидуальной судьбе, с тем отличием, что конфликт между героем и миром разрешается «неожиданным» («комедийным») образом в пользу героя.
2. форма аргументации (формистский, механицистский, органицистский, контекстуалистский типы доказательств):
• формизм – история сводится к суммированию частных случаев: основной характеристикой формизма является тяга к «выявлению уникального»;
• органицизм – означает «преемственность в истории» (понимание единства различных исторических образований);
• механицизм – поступки действующих исторических лиц понимаются как проявления «сверхисторической» силы – закона, определяющего процессы, происходящие на историческом поле;
• контекстуализм – события могут быть объяснены в рамках того «контекста», в котором произошли (исторические события должны быть поняты исходя из их «специфических отношений с другими событиями в историческом поле»).
3. идеологический подтекст (анархический, радикальный, консервативный и либеральный):
• анархизм – структурные трансформации общества необходимы в интересах упразднения «общества» и замены его новой «общностью» индивидов», возвращением к некоему утраченному в прошлом состоянию;
• консерватизм – социальное изменение рассматривается по аналогии с ростом растений, как изменение только некоторых частей тотальной «структуры»;
• радикализм – структурное изменение общества следует провести в интересах переустройства общества на новой основе;
• либерализм – «либералы», также как и консерваторы, не являются сторонниками крупномасштабных изменений: изменения, скорее, должны происходить в «наладке» общественных отношений – «подгонке, тонкой настройке» общественных механизмов.
Последовательность событий структурируется каждым историком в соответствии с комбинацией различных компонент его стиля. В результате мы имеем, согласно Уайту, не научную работу, а литературный нарратив. При этом стиль историка всегда уникален, несмотря на ограниченное количество сочетаний указанных компонент в нарративе автора. Ибо стиль рождается не столько из сочетания, сколько из напряженности между указанными тремя составляющими.
Книга Уайта, в целом, представляет законченное «метаисторическое» повествование, в котором четко разграничен исторический уровень, где мы имеем дело лишь с повествованием об исторических событиях, где факты истории вписаны в контекст книг историка согласно определенной манере письма, являющейся следствием комбинации определенных компонент литературного стиля автора, от метаисторического уровня, где мы имеем дело с повествованиями об исторических нарративах;
В связи с вышесказанным можно заявить, что следующим важным проектом философско-исторического плана должна явится «Метаистория метаистории», после «метаметаметаистория» и т.д. Потому что процедура выделения «глубинной» структуры исторического повествования может проходить вечно.
По этому поводу у Эко в «Отсутствующей структуре» говорится о любых попытках выявления «последних» структур: «Если Последняя Структура существует, то она не может быть определена: не существует такого метаязыка, который мог бы ее охватить. А если она как-то выявляется, то она не последняя. Последняя Структура – это та, что, оставаясь скрытой, недосягаемой и неструктурированной, порождает все новые свои ипостаси» [26, с. 32-33].
Эко говорит о том, что как только появляются заявления об открытии метаструктуры, так сразу встает вопрос о метаметаструктуре ad infinitum.
Для «практической» истории предпосылки и следствия «постмодернистской» истории губительны. Ни один историк никогда не согласится с подобной версией историографии. Показательным остается факт того, что, следуя внутренней логике проекта Уайта, опровергнуть его очень сложно, однако никаких практических следствий она не имеет.

§3. Микроистория.
Зарождение микроистории относится к концу 70-х годов XX столетия. Микроистория как историографическое направление изучает прошлую социальную реальность на основе микроаналитических подходов, сформировавшихся в современных социальных науках (прежде всего в социологии, социальной психологии, экономике и культурной антропологии), включая как выбор объектов исследования, так и соответствующие им методы (теоретический и эмпирический инструментарий).
Данное направление делает выбор в пользу исследования микрообъектов: индивиды и их социальные связи, индивидуальные стратегии, отдельные территории на небольшом промежутке времени. В методологическом плане микроистория принимает Субъект-Субъектное отношение к историческому исследованию, отказ от поиска универсальных и всеобщих объяснительных стратегий, перенос фокуса исследования на индивидуальные формы восприятия социального мира, признание конструктивной составляющей в работе историка.
Первопроходцами были итальянские историки, группировавшиеся вокруг журнала «Quaderni Storici». В книге Карло Гинзбурга «Сыр и черви: картина мира одного мельника, жившего в XVI в.» [см. 10], написанной в 1976 году, этот термин еще не фигурирует, хотя обычно она рассматривается как один из основных трудов, задавших образец для нового исследовательского направления.
Карло Гинзбург писал: «Кажется, впервые я услышал слово «микроистория» от Джованни Леви, году в 1977-м или 1978-м. Думаю, что я перенял у него это ранее не слышанное слово, не требуя никаких семантических разъяснений: полагаю, я просто опирался на идею об уменьшенном масштабе наблюдений, которую несет приставка «микро». Зато я хорошо помню, что в наших тогдашних разговорах «микроистория» фигурировала как этикетка для обозначения особого историографического ящика, который еще только предстояло наполнить» [8, стр. 287.].
Микроистория, во многом отталкиваясь от Броделевской парадигмы, приняла многое из того, что было достигнуто школой «Анналов» на первом ее этапе. Важным для микроисторических исследований оказался принцип Субъект-Субъектного отношения к историческому источнику, диалогичности работы исследователя.
Пафос микроистории направлен против такой историографии, которая подразумевает предзаданное знание о ходе исторического процесса, и которая всегда становится на сторону «победителей», рассматривая все с точки зрения прогресса и модернизации «западного» типа. Новое направление обвиняло традиционную историю в «этноцентризме» и «телеологичности». Сами же микроисторики, однако, не имели в виду, что историческое исследование должно сосредоточиваться на «мелочах».
Принципиальным для микроистории является не изменение объекта исследования (перемена макрообъекта на микрообъект, поскольку само такое разделение вряд ли правомерно), а «изучение объекта через микроскоп». Задача исследования строиться таким образом, что «взгляд через микроскоп» позволяет пробиться к новому знанию об объекте. Познавая меньше, сужая охват исследований, мы надеемся больше понять. Безусловно, сужая фокус рассмотрения, мы ограничиваем наше видение отдельной деревней, отдельным человеком, отдельным историческим моментом. Однако историк не должен забывать, что эти моменты составляют часть социального целого, к которому, в конечном счете, стремится исследователь. Микроистория в этом плане не есть собрание отдельных «историй» об отдельных «микрообъектах», иначе она превратилась бы в собрание исторических анекдотов.
Также следует отметить изначальную направленность микроистории на изучение «униженных» и «оскорбленных» – всех тех маргинальных групп, которые долгое время оставались за рамками исторических исследований (женщины, дети, неграмотные, преступники, сумасшедшие, бедняки и т.д.). Микроистория не нейтральна: о ее тенденциозности говорит, в частности, тот факт, что ее интерес был все время направлен не на элиты, а почти исключительно на представителей «низовых слоев». Это можно, конечно, объяснить тем, что авторы микроисторических исследований в основном придерживались левых политических убеждений и изначально испытали большее или меньшее влияние марксизма (влияние не столько методологическое, сколько идеологическое).
Возвращение субъекта, декларируемое микроисториками, связано с исходным методологическим принципом отказа от «признания правоты победителя». Историк, работающий с текстами, почти всегда видит перед собой свидетельства социально «успешных» людей исследуемой эпохи. Они были грамотны, они хранили свои записи, как свидетельства собственных «побед», будь то протоколы инквизиции или записи владельца земли о нанятых им батраках. Но за этими свидетельствами сокрыт мир «большинства», «проигравших» пробиться к которому часто можно только по косвенным свидетельствам. Исследование «проигравших» по своей гносеологической значимости даже важнее исследования «победителей исторической драмы», поскольку позволяет не только увидеть сами стратегии поведения, но и понять их основания. При этом, макроанализ просто «пройдет мимо» таких свидетельств, как не укладывающихся в общую схему. Микроанализ позволяет нам как бы забыть о том, что в исследуемой нами «истории» были свои «победители» и «побежденные», и рассмотреть те стратегии, которых придерживались как те, кто стали «победителями», так и те, кто оказались «побежденными». Д. Леви в книге «Нематериальное наследство» показывает, как возможно увидеть за наиболее общими тенденциями те социальные стратегии, к которым прибегали разные действующие лица в зависимости от их положения, а также от их личных, семейных, групповых и других возможностей. Для истории, рассматривающей длительный промежуток времени, значение всех этих стратегий уменьшается, и все они как бы растворяются в общем относительном равновесии, в некоторой общей картине . Участие каждого в историческом процессе, в становлении и в изменении основных структур социальной реальности нельзя расценивать лишь по ощутимым результатам этого участия. В жизни каждого вновь и вновь возникают проблемы, сомнения, необходимость сделать выбор – вся та политика повседневной жизни, стержень которой – сознательное применение социальных правил.
Таким образом, оформляются те идеи, которые характеризуют микроисторическое понимание исторической науки. Подводя итог, укажем главные из них:
• Соотношение факта и интерпретации. Микроистория, с одной стороны, признает невозможность вычленения факта вне интерпретации, с другой – история не становится видом литературного творчества за счет возможности восстановления «картины мира» отдельного «маленького человека», «маленькой общины» в малом промежутке времени.
• Реконструкция есть диалог: Субъект-Субъектное отношение историка и исследуемой эпохи.
• Реконструкция при этом есть индивидуализированный диалог, поскольку в отличие от школы «Анналов» микроисторики признают невозможность исследования факта вне интерпретации. Историк более не ищет «сухой остаток» в своем исследовании (структуру, ментальность), а пытается, восстановить логику мышления того самого «конкретного человека с его конкретными смыслами».
• Социальная составляющая исторического исследования понимается теперь как социальные констелляции, т.е. вместо «безличных» структур социальной истории мы получаем взаимодействие бесчисленных индивидуальных стратегий исторических «актантов».

Заключение.
Кризис, поразивший в XX веке историческую науку, не преодолен. Он затронул основания исторической науки, поставил под вопрос претензии историков на общезначимость их работ, цели и методы исторического исследования. Однако «фабрика смыслов» под названием история продолжает успешно и продуктивно работать, несмотря на зашатавшийся фундамент.
Школа «Анналов» – в хронологическом плане первая предложила выход из ситуации, когда историческая дисциплина не рассматривалась в качестве образца строго знания, предложив трактовку исторического познания как представляющего особую форму научности.
Постмодернистская история также сделало свое дело. А вот что предложат историки взамен? Как совместят они постмодернисткую критику текста и статус истории как науки? Вопросов, несмотря на десятилетние дискуссии, пока больше чем ответов.
Микроистория также предложила новые основания исторической науки. Однако и они, на поверку, оказались весьма непрочными. Проблема репрезентативности выбранного «случая», отношение истинности и реконструкции факта, внутренняя противоречивость соотнесения микро и макро моделей – все эти проблемы остаются без однозначного ответа.
Подводя итог, можно отметить, что картина, сформировавшаяся к концу XX века, характеризуется кризисом самых общих, фундаментальных оснований исторической науки и методологии из-за ряда проблем:
• не ясными оказываются статус исторической реконструкции и сама возможность объективной истории;
• взаимодействие факта и интерпретации в историческом познании (становится ясна проблематичность вычленения «голого» исторического факта, тем самым вводится зависимость исторического исследования от «внеисторических» («литературных», «дискурсивных» оснований)).
• возникает еще и проблема целей исторической реконструкции: даже если мы можем получить некую «объективную» статистическую версию истории, что дает нам это знание и каким образом оно соотносится с переживанием исторического опыта прошлых поколений (за поиском структур, серий, ментальности, дискурса теряется «человеческое измерение» истории).

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10

Темы: Aспирантура | Ваш отзыв »